Бог кричал



Бог кричал.
В воздухе плыли
Звуки страшней, чем в тяжелом сне.
Бога ударили по тонкой жиле,
По руке или даже по глазу –
по мне.
Он выл с искаженным от боли ликом,
В муке смертельной сник.
Где нам расслышать за нашим криком
Бога живого крик?
Нет. Он не миф и не житель эфира. –
Явный, как вал, как гром, –
Вечно стучащее сердце мира,
То, что живет – во всем.
Он всемогущ. Он болезнь оборет, –
Вызволит из огня
Душу мою, или, взвыв от боли,
Он отсечет меня.
Пусть. Лишь бы Сам, лишь бы смысл Вселенной
Бредя, не сник в жару.
Нет! Никогда не умрет Нетленный.
Я
за Него
умру.

Вечеслав Казакевич



ИЗ ЖИЗНИ КУРСАНТОВ

Сошел с ума сержант Чуканов,
и без него наш взвод чеканит
шаг строевой и глотки рвет,
вороне искривив полет.

А он теперь в халате длинном,
в тяжелом здании старинном,
как лорд, одну овсянку ест.
Он стал конем! Забыл про лычки,
усвоил конские привычки
и ускакал из наших мест.

Из наших мест удрать не просто:
кругом забор большого роста,
сеть звездная над ним висит.
"Равняйсь!" - кричат, и строй толкучий
глазами на прореху в тучах
по-лошадиному косит...

1988

Людей, к которым можно тянуться, немного. Но и в прошлом Нерон был гораздо более известен современникам, чем апостол Павел. Если человечество, перестав расширять власть над природой, обратит свои силы на духовный рост, христианская гипербола тысячелетнего царства станет приближением к действительному итогу истории. В противном случае Бог найдет себе собеседников в других галактиках. Собеседники Бога — зерна космической жатвы. Остальное отпадает, как полова.

Мы снова, как 2000 лет тому назад, в тупике цивилизации, из которого выход только внутрь, в тот внутренний мир, где рождаются новые смыслы, в царство духа, но туда можно войти только нищим,оставив позади свое богатство информации, эрудиции, принципов и правил, — по Божьему следу, как сказал Антоний.

Развитие науки и техники делает нас пленниками строгих инструкций, созданных для спасения от капризов наших машин. Они все больше захватывают наше внимание. Мы не можем пренебрегать инструкциями, — иначе будет поломка, авария, катастрофа. А в часы отдыха электроника заполняет остатки восприятия грудой бессвязных фактов. У нас не выходит поворота к тому, что нужно душе, нет самой привычки уходить в созерцание. И сегодня труднее повернуться к царствию, которое внутри нас, чем 2000 лет тому назад.

Мы живем в полном информационном хаосе, симулирующем наличие исторического космоса. Все эти бесчисленные события не выстраиваются для нас в осмысленный ряд и по большей части оставляют нас совершенно безучастными. Мир для нас так же мозаичен и фрагментарен, как мозаично и фрагментарно наше существование в нем. Мы наглухо закапсулированы в малом времени своего существования, в серой скорлупе будней. Мы монады без окон, но с телеэкранами. Мы давно уже не живем в историческом мире, но мы охотно за ним подглядываем.

До полуобразованной массы никак не доходит мысль, что человек создан жить среди противоречий, а не ликвидировать их.

один человек и Бог — это уже большинство
Ф. Бухман

И я обращаюсь к тем, кто колеблется: не стремитесь к успеху. Я был счастлив, не достигнув никакого успеха. Я счастливо прожил девяносто лет. Я любил и меня любили. То, что я говорил и писал, не встретило поощрения, но радовало какой-то узкий круг. Для этого круга я работал и нетужил, что за пределом узкого круга меня не знали. И я обращаюсь к своим читателям: примыкайте к меньшинству, тянитесь за ним. Тянитесь к мудрости сосен, подымающихся вверх, не думая об успехе, к солнечному свету. Препятствияна вашем пути — только вызов человеческому духу.

культуру все-таки создают не статистически средние, а крайние, немногие, те, кто пробиваются в число душ, открытых Богу,угадывающих Божий след и идущих по нему. Эти немногие создали великую литературу XIX века, и мы до сих пор держимся за нее, чтобы не потонуть вжитейском болоте.

То, что не нашлось в партии ни одного Дэн Сяопина,— это их позор. Или их несчастье: все головы, возвышавшиеся надпосредственностью, безжалостно срубались. Уцелели только ничтожества. Первым генсеком после Сталина не мог стать ни один выдающийся человек. И ничтожества грызлись с ничтожествами, принимая ничтожные решения. Ладно, это их дело.Но то, что мы, постсоветское общество, за пятнадцать лет относительной свободыне сумели создать ни одной путной партии (а следовательно — и парламента),— это наш позор. Прежде всего позор, а потом уже несчастье. Потому что во время войны совокупность несчастий была побольше и все-таки позора не было: мы победили. А в девяностые годы победил мертвый груз прошлого: КПРФ на левомфланге, патриархия, подобранная КГБ, — на правом и переплетение теневогокапитала с бандитизмом и коррупцией — в экономике.

Мне кажется, самое главное отметил Достоевский в“Записках из мертвого дома”. Каторжники не выносили медленного, методическоготруда и просились получить урок, то есть выполнить в два раза большее задание,а потом завалиться на землю. Так развивалась год за годом советская экономика:порывами, штурмами. Так развивалась и война. Когда вода доходила до горла, к русскомусолдату, офицеру, генералу приходило второе дыхание, энергия стресса. ИльяМуромец слезал с печки и совершал геройские подвиги.
...
немецкий образ деятельности, очевидно, лучше в экономике, но на войне победа, достигнутая строго по плану, может обернуться поражением. В 1941 году советская армия была разгромлена. Остатки отступали в хаосе, но в этом хаосе отдельные части продолжали сопротивление, видимо, бессмысленное, и продержали немцев до жестоких морозов. Геббельс объяснял это примитивностью русского характера, неспособностью понять, что война проиграна. Но Геббельс сам не все понял. Типического русского солдата хаос не деморализует, наоборот — вдохновляет на упорство отчаяния. И победа вермахта выдыхается, кончается новым, более растянутым фронтом, большей опасностью прорыва растянутых линий.
Вермахт победил в 41-м году — и покатился назад. Тогда русским помог мороз. Но еще одна победа, в 1942 году, кончилась тем же без помощи мороза: возможно, бессмысленным упорством Сталинграда, энергией стресса, повторившейся еще раз, когда отступать было некуда, — как в Одессе, Севастополе, Ленинграде, Туле. Я разговаривал с сержантом Лагутиным, поседевшим в Севастополе, в штыковых боях. Я видел своими глазами краешек Сталинградской битвы. Да, была пальба с левого берега Волги по своим, пытавшимся бежать, — но было и мужество отчаяния, вдохновение полета над хаосом. И в конце концов хватило двух наскоро подготовленных танковых корпусов, чтобы окружить Паулюса и переломить ход войны.
...

Дьявол — логик, говорили в средние века. В фактах и логике — сила великого инквизитора, доказывающего преимущество рабства перед свободой. Царство великого инквизитора растет вместе с ростом систем и структур. Христос беззащитен против логики. Он молчит в ответ на вопрос Пилата: Что есть истина? Ту истину, которая сделает свободным, Пилат не поймет. И в церкви Христос ничего не может сделать против торжества догм, канонов, типиконов, торжества принципов, заменивших Бога.

Осталось созерцание, дошедшее до глубин духовного света. Остались муки богооставленности, терзавшие душу, пока дух творчества снова не наполнит ее. А если душа закрыта для него и даже тоски о нем не чувствует — остается жажда наживы. Нажива денег, дающих власть. Нажива власти, дающей деньги. Или, на худой конец, — недолгий чувственный восторг, водка, героин и смерть. Выбор простой и жесткий: творчество — или нажива со скрытой в ней, как в портрете Дориана Грея, смертью.

Новыми лидерами станут страны, которые лучше других сумеют создать новый стиль жизни, включить паузу созерцания в череду дел,избавиться от лихорадки деятельности.

Андрей Лошак на Открытом пространстве
via peremukhin

Шнитке говорил Ивашкину: «Я нахожу, что очень многое в нашей речи страшно одномерно, плоско. Плоскостность, в частности,возникает и оттого, что наша мысль привыкла выстраиваться в каком-то выглаженном, пространственно выгла­женном измерении. Мысль имеет множество измерений. А мы всё время как бы выпрямляем ее»